очки, я

проблемы обратной связи

Очень хорошо понимаю людей, которые не хотят быть связанными с какой-либо политикой. Со стороны мы смотримся горсткой субкультурных маргиналов, а те из нас, кто всячески открещивается от субкультурной маргинальщины, возможно, являются даже наибольшими субкультурными маргиналами. Это скрытый вопрос "ведь я нормальный, правда?" с обнадёженным вглядыванием в глаза санитаров.
Я думала, что я выбрала быть здесь, когда отказывалась от оккультных практик, но левые практики оказались ещё дальше, чем "здесь". Проблема даже не в социальной приемлемости или неприемлемости хобби стоять с флагом на митинге (в общем-то это не менее и не более странно, чем коллекционировать комиксы). Проблема в том, что пока наше видение мира преломляется через марксов и лениных, пусть даже не в оригинале прочитанных, а прослушанных через пересказы третьих лиц, изначальная призма, через которую смотрят на мир обычные люди, утрачивается, мы перестаём вообще как-либо их понимать. Мы отгораживаемся от обычных людей и начинаем говорить на своём птичьем языке. Те из нас, кто не читал Гегеля и поэтому ещё сохраняет крохи понимания реальности, не могут донести до людей мнения леваков, потому что не обладают мнениями леваков полностью, или, напротив, обладают мнениями леваков полностью, что лишь запутывает дело, а мнения людей леваки не слушают по той причине, что убеждены, что сами знают лучше. В итоге левое движение представляет собой хрустальный замок теории, вокруг которого бродят немые полулюди с газетами, написанными на языке обитателей замка, которых никто не читает и не понимает.
очки, я

в темноте

Вчера вечером я сидела за ноутбуком и размышляла о постах для встречи «Дни антикапитализма» вк. Неожиданно погас свет. «Опять лампочка перегорела», — подумала я. Фонарь за окном какие-то доли секунды посветил тусклым оранжевым светом и тоже погас. Оставшаяся в кэше песня Гражданской обороны продолжала воспроизводиться, но интернет уже отрубился. Тьма, неизвестно откуда пришедшая, накрыла как минимум два соседних дома. Я попыталась погуглить, что происходит, или хотя бы написать об этом в твиттер, но сеть упорно не хотела соединять меня с интернетом (смс, впрочем, проходили, но мне никто не отвечал). Днём мне, наверное, было бы всё равно, даже несмотря на невозможность выпить чаю, но в 21 час уже наступила кромешная ночь, и в квартире не было видно абсолютно ничего. Зарядки телефона оставалось 23%, насчёт уровня заряда пауэрбанка я не была уверена. Из домов начали выходить люди с фонариками, машины зажигали фары и выворачивали из двора куда-то, где, по их убеждению, был свет. Я положила в рюкзак несколько йогуртов, вставила в фонарик новую батарейку (ярче от этого он не стал, но я хотя бы не тратила заряд телефона) и пошла к маме, но мама мне почему-то не открыла. Тогда я позвонила своему бывшему, зная, что у него есть интернет, еда, пабг и минимум одна свободная комната, и он меня в итоге вписал, но пост не об этом, а о том, что ты будешь делать, оставшись наедине с темнотой.

(Паниковать.)

Если честно, я не ожидала от себя такой реакции, видано ли, я год своей жизни потратила — помимо прочего — на медитации на темноту, я ночное животное, но внезапное отключение электроэнергии — и всё. Я в каменном веке до изобретения огня.
В комментариях вк проскользнула мысль: началось — и я подумала: действительно, а если бы и правда началось.
И вот я снова сижу дома за ноутбуком и пью чай — и всё ещё не знаю, что буду делать, когда начнётся. Наверное, простым решением было бы не оставаться одной. Простым решением было бы иметь условленное место встречи в каждом районе. Но об этом надо думать уже сейчас.


Запишите адреса и телефоны своих друзей на бумажный носитель.
очки, я

Доброе утро

Случайно узнала о проекте по оцифровке чужих дневников, пришла в ужас, потому что я всё ещё пишу в свой бумажный минимум раз в неделю. Мне уже жаль тех, кто будет расшифровывать мои неразборчивые записи вроде «07.12.18. Хотела сходить на Июльские дни, но не выиграла проходку и не пошла».
Поскольку меня теперь кто-то читает, повешу текст недельной давности.
~~~
Один человек — вышло так, что сейчас я его люблю, но это неважно — спрашивал меня в четыре часа утра, почему я ещё не сплю; я отвечала, что моя миссия — утешать страждущих. Каждый день мне нужно пройти очередь от начала и до конца, и он первый в ней и последний.
В какой-то момент страждущих стало больше, чем меня. Я закрыла личку и стала писать им первой (этого я не могла предусмотреть). Но что делать, если армия пишущих на стене «мне очень плохо» пополняется каждый день, зачастую из армии настоящей — «если читаешь это, напиши мне» — я пишу, потому что знаю: иначе вас может стать меньше на одного.
Я не могу исцелить совсем. Моя основная помощь — просто быть рядом, пока ты доживаешь до вечера или любого другого момента, до которого нужно дожить, чтобы стало чуточку проще.
Я пишу этот текст в пять утра и втайне ищу утешения (это было полгода назад и всё-таки было важно). Каждый день я прохожу эту очередь, что растягивается и сжимается (чаще растягивается), от начала и до конца и задерживаюсь, задерживаюсь, задерживаюсь, и каждый день останавливаюсь возле тебя и говорю: «Доброе утро».
очки, я

День девятый и последний. В ролях: кеды -- кроссовки, скатерть -- занавеска

Сегодня произошло эпохальное событие: я наконец-то сняла ключевую сцену фильма.
Пару месяцев назад, будучи в Москве, я попросила коллегу отправить мне мои же старые кроссовки посылкой, что он вскоре и сделал, так что посылка была вполне реальной, со всеми штемпелями и наклейками Почты России. Кроссовки исполняли роль кед, поскольку по поводу бесперебойной работы почты имелись определённые сомнения, а исторические кеды надо было сохранить. В конце марта посылка успешно дошла. К сожалению, к этому времени все знакомые, у кого я поначалу хотела снимать эту сцену, переехали или даже сдали старые квартиры. Оставался один выход: снимать у себя дома.
Место для съёмок должно было выглядеть достаточно типично и не слишком современно, поэтому я выбрала кухню. Из образа выбивался только стол с хромированными ножками и столешницей, отделанной керамической плиткой. Зимой мы накрываем его скатертью, поэтому я не особенно из-за этого беспокоилась и попросила маму принести скатерть минут за двадцать до назначенного времени. Однако не стоит забывать, что всё, что может пойти не так, обычно идёт не так: скатерть исчезла в каких-то недосягаемых глубинах шкафа, и мне пришлось искать ей замену. В итоге роль скатерти исполнила жёлтая занавеска с бахромой.
Исполнитель роли главного героя немного опоздал, я провела его на кухню, и мы начали снимать. Сначала он долго рассматривал посылку, читая надписи. Из надписей следовало, что я действительно живу там, где я живу, а ещё -- что зовут меня не так, как меня зовут. Отправитель вызвал ещё больше вопросов.
-- Это ведь самый центр Москвы.
Фамилия моего знакомого по причине плохого почерка осталась для А. загадкой.
Если кто-то ранее вскрывал посылку в надежде найти в ней экстремистские материалы, он наверняка очень удивился, обнаружив там старые заношенные до дыр кроссовки. Или не удивился, а решил, что это часть какой-то хитрой схемы (и, возможно, проанализировал их при помощи собаки). Как бы то ни было, после вскрытия коробки я заменила кроссовки кедами, которые с трудом, но всё-таки убрались внутрь, и мы сделали ещё пару дублей с открыванием и удивлённым рассматриванием содержимого. Я попробовала встать на табуретку, чтобы сменить ракурс, ударилась головой о косяк и далее экспериментировала аккуратнее.
Наконец достаточное количество панических реакций было отснято. А. ушёл, и я осталась наедине с пугающей неизвестностью монтажа.
Завершилась пятилетняя эпопея (возможно, я когда-нибудь опишу те моменты, которые остались за рамками ЖЖ), теперь срок выхода фильма зависит только от меня. Мир замер в ожидании. Я поехала во Владимир отдыхать.
очки, я

"Путин! Ой, это я случайно"

Сижу сегодня в буфете Орлёнка, пью чай, читаю Тургенева. К моему столику подходит какой-то человек и бросает на него шапку. Поднимаю глаза — вроде незнакомый. Ладно.
— Христос воскресе.
Говорит что-то про чай. Не отвлекаясь от ужина у Сипягина, машу в сторону буфетчицы, которая опять ушла в кухню-подсобку.
— А! Нет, мне не хватает.
Соображаю, что у меня просят денег, выгребаю из кармана мелочь — 13 рублей. Предупреждаю, что нужно ещё два. Покупает чай и садится напротив меня.
Слово за слово, узнаю, что человека зовут Сергей, в честь Сергия Радонежского. Спрашивает, кто мой небесный покровитель. Я говорю, что меня назвали в честь бабушки.
Слово за слово. В такой пинг-понг я немного умею.
Предлагает билет на хор Валаамского монастыря. Смотрю на билет: сегодня. 700 рублей. Уступит за полцены. Всё равно дорого и неохота.
Спрашивает про родителей, про город, работу, возраст. Ему сорок. Приглашает в Крым. Смешное совпадение.
— Меня уже звали в Крым, на этом же самом месте.
— На Горького?
— Здесь.
— В Орлёнке?
— На этом же самом месте. Археолог.
— А Вам кто нравится? Дети?..
— Кто?
— Люди.
— Археологи.
— Вот как.
— Или нет. Кандидаты наук.
— Не меньше?
— Угу.
— Вот так, значит?
— Ага.
— А дети?
— Дети нет.
— Я люблю детей.
— Ну-ну.
— Вы не хотите детей?
— Мне ещё рано.
— Замуж?
— Мне ещё рано.
И так далее.
Опять спрашивает (полуутверждает) про родителей, город, работу, вдруг у него случайно вырывается: "Путин!"
— Ой... Не обращайте внимания. Это я случайно.
— Нет, нет.
— Не Путин?
— Я была на встрече с...
— Грудинин.
— ...Грудининым.
Рассказываю об увиденных мной попытках срыва встречи.
— Вы коммунистка?
— Да. Но я не за Грудинина. Он не коммунист.
— Жириновский?
— При чём тут Жириновский? Он тем более не коммунист.
— Да, при чём тут Жириновский... А кто?
— Я за бойкот.
— А Грудинин — он же коммунист.
— Он не коммунист, тут я согласна с АНС. Я КПРФ вообще коммунистами не считаю.
— А что, плюнули в Грудинина?
Ещё раз пересказываю случай на встрече.
...
Опять родители, дети, замуж. Одно и то же спрашивает, одно и то же отвечаю, одно и то же рассказывает в ответ.
— Вы не реализовались в жизни?
Перечисляю регалии: координатор того, член этого, организатор сего.
— Вы ведь понимаете, что это ненадолго?
— Да.
— Это ненадолго.
— До первой посадки.
Сергей явно имел в виду что-то другое, но не комментирует. Я развиваю тему, говорю, что за бойкот запрещено агитировать, но я же не агитирую, я просто информирую о своей позиции.
— Но Вы потом можете сказать, что я агитирую.
— Вот именно.
Просит ещё денег. Нахожу пять рублей, отдаю. Заказывает кипятка в ту же чашку, два лимона и три сахара. Кипяток бесплатный, остальное по рублю. Буфетчица ругается, что он взял две ложки, где ещё одна? Он подложил её на моё блюдце, я показываю ложку.
— Это его или Ваша?
— Его.
Возвращается на место.
— А Вы знаете, я скоро умру.
— Все умрут.
— Нет, я скоро умру.
— Почему?
— Цирроз.
— Тю!..
— Машина собьёт. Христос воскресе. Ой, то есть не от этого. Но это тоже. Трамвай переедет.
— Голову отрежет. Аннушка уже разлила масло.
— Вы меня поняли. Какие у Вас планы на будущее?
— Через десять лет буду баллотироваться в президенты.
— А я уеду.
— Ну вот.
— В Израиль. На историческую родину.
...
— А хотите, я вам предложение сделаю?
— И что Вы предлагаете?
Смеётся.
...
— Вы пойдёте?
— Куда?
— В Кремль.
— На хор Валаамского монастыря?
— На хор... (смеётся) на хор я и сам схожу. Просто.
— Не, я тут читаю.
Одевается.
— Поеду... на историческую родину.
— Удачи в Израиле!
очки, я

Итоги года

Кажется, обычно я не подвожу итоги года, но в этот раз подведу.
2017 год прошёл под знаком политики, хотя я продолжаю демонстративно в ней не разбираться. В минувшем году я трижды была в Москве, стала координатором нижегородской ячейки Левого Блока, нашла работу, прошла 40 километров за один день, праздновала день рождения не у себя дома, скаталась на теплоходе до Волгограда, взяла автограф у Расела Рахмана, послушала вживую 57 групп (одну из которых сама привезла), была на трёх митингах и одной Монстрации, помирилась с другом, познакомилась с кучей людей, перессорилась с ещё одной кучей людей, судилась с администрацией, организовала два кинопоказа и фестиваль "Дни антикапитализма в Нижнем Новгороде", спала в гамаке, сняла два видеоролика по чужим сценариям, пересмотрела все полнометражки Шванкмайера с незнакомым человеком, прожила два с половиной месяца без кофеина. Много болела, поэтому вписывалась не во все движи, в которые хотела. Надеюсь, следующий год будет более благоприятным. Всех с наступающим!
очки, я

День восьмой. Кеды как скинхеды

Посты о съёмках неизменно пользуются популярностью, поэтому я продолжаю, — как снимать, так и писать об этом. Сегодня решили переснять сцену на кладбище, потому что кадры, снятые оператором, отличным от меня, меня не устроили (впрочем, даже Тарковский говорил, что в идеале сценаристом, режиссёром, оператором и монтажёром должен быть один и тот же человек, и я пока иду по предложенному им пути).
Пока я ехала на кладбище и размышляла над тем, почему женщинам с детьми уступают места в неограниченном количестве, а существам неопределённого пола, обвешанным странными пакетами и фотосумками, не уступают вовсе, на улице начался дождь. Зонта с собой не было, поэтому по пути я надиктовала в конфу: «Надеюсь у вас есть зонт» (вышло именно так, без знаков препинания), А. ответил: «Надейся». Зато с собой была тёплая кофта на случай, если куртку придётся отдать О., — вчера он написал, что из вещей траурного вида у него только пиджак и тёмно-синий пуховик. Я не могла знать, насколько темна данная одежда, поэтому предусмотрела возможность того, что предложенная темнота будет недостаточной.
Иду с остановки, размышляя, где бы мне достать зонт, и тут мне навстречу экс-казначей одного левого движения со своей девушкой.
— У вас есть зонт?
— Да, красный, то есть розовый, и на нём ещё рисунок, который от дождя проявляется.
— Сойдёт, а у вас есть время? Пошли кино снимать.
Рассказываю, «что за кино». Задают уточняющие вопросы. Ничего не понимают.
— Кеды — это название какого-то движа, как скинхеды?
— Нет, кеды — это такая обувь, которую носят на ногах.
Приходим. Нахожу крест с яркими цветочками, прошу их постоять у креста до обнаружения мной точки с наилучшим обзором, потом прошу подержать зонт, пока я ставлю штатив и настраиваю камеру. А. пишет вк, что уже пришёл, я отправляюсь ко входу, оставив тех двоих стоять с зонтом и охранять технику. У входа его не оказывается, и я брожу туда-сюда, посматривая на прохожих. Прохожие в ответ посматривают на меня, но я не настолько подозрительно выгляжу, чтобы вызывать полицию. В 17:36 мне звонит О.: «Я немного опоздаю, сейчас еду по Варварской. На какой остановке выходить, где Лобач, да?» Подтверждаю. Ещё через пять минут звонят оставленные на кладбище люди, не дожидаясь каких-либо вопросов отвечаю, что я жива и стою у входа. Наконец дожидаюсь А., он ходил в магазин, поэтому задержался.
Возвращаемся на место, знакомимся. Держащие зонт уточняют:
— Мы будем хоронить кеды?
Наперебой с А. отвечаем:
— Нет, кеды мы уже похоронили. — Закопали.
А. который раз вспоминает наше знакомство на сайте знакомств и шутит про порно. Вспоминаем съёмки с N. (самым первым исполнителем роли энтузиаста) — «Он жив?» — «Да, он выучился на архитектора, работает». — «Ну хорошо, а я думал, мы его похоронили, и он умер». — «А как вы его хоронили?» — интересуются товарищи с зонтом. — «Вам кто-то дал гроб, и вы его несли?»
— Да точно так же, стояли, «на кого ты нас покинул, смерть забирает лучших».
Звоню О., вовремя: он говорит, что только что вышел на остановке и идёт на кладбище. Отвечаю, что встречу его у входа. Шутим про его познания города.
— Ты не спросила, на какой остановке он вышел? Может, он вышел на Московском?
— Он сказал, что вышел и идёт.
— Ну всё правильно, вышел на Московском и идёт на другую остановку.
Я соображаю, что пора бы пойти встречать; у входа приходится ждать некоторое время, но ожидания увенчиваются успехом. И куртка на О. вполне подходящего цвета, а значит, мне не придётся переодеваться под дождём, который то затихает, то усиливается. По дороге рассказывает мне, что надеется уложиться в час, потому что ему надо на репетицию в Щербинки. Обнадёживаю, что это недолго, «хотя я планирую поснимать с двух ракурсов...» — «Ну в полтора-то уложимся?»
Пытаюсь отвести обоих актёров на место, но О. считает своим долгом в первую очередь подойти к стоящим у камеры и познакомиться, поэтому я отвожу к нужному кресту А. Далее происходит рокировка: я иду к камере, О. идёт к А. Дождь прекращается, — как жаль, ведь он был прописан в сценарии, — и носители зонта собираются уходить. Сам процесс съёмок происходит уже без их участия. Взглянув в камеру, я прошу актёров переместиться внутрь ограды, дабы они с крестом смотрелись компактнее, делаю пару дублей («О., надень шапку! О., сними шапку!»). Перехожу с камерой на другое место, нахожу просто гениальный ракурс, снимаю с него полминуты О. в шапке и ещё полминуты без шапки, после чего решаю, что лучше уже не будет, и командую расходиться.
На обратном пути, отвечая на вопрос, буду ли я продолжать снимать после этого фильма, рассказываю про первомайский ролик. {В промежутке между собственными съёмками мне довелось поработать оператором на съёмках агитационного ролика к Первомаю, но на выходе получилась редкостная позорная самодеятельность, хотя автор сценария и монтажа доволен и горд тем, что за ночь изучил Sony Vegas. В видео это очень ярко прослеживается: все переходы между сценами, как и сами сцены, сделаны в духе «о, а тут ещё вот такой эффект есть! а тут я сделаю виньетку! смотрите, оно светится!»; боюсь представить, что бы делал этот человек, если бы ему поручили рисовать афиши в фотошопе. О процессе тех съёмок я либо вовсе не буду писать, либо напишу как-нибудь в другой раз.} Конечно, я буду снимать, возможно даже, что опять игровое кино. Один раз попробовав, уже трудно завязать.
очки, я

Курыгина и левые

Действие первое.
В левацкий чатик заходит посторонний человек из города химиков, максимально приближенный к реальности.
Посторонний. Вы ничего не делаете!
Курыгина. Да, мы ничего не делаем, но у меня есть предложение! (Излагает предложение, которое излагала несколько раз за неделю и за две до того.)
Анархист. Раньше я что-то делал! Посмотри на себя!
Посторонний. Я что-то делаю! (Описывает нечто очень практическое и полезное.)
Анархист. Я бы и сейчас что-то делал. Но никто ничего не предлагает!
Курыгина. Я предлагаю! (Повторяет предложение.)
Посторонний. Так придумайте себе занятие!
Курыгина повторяет предложение.
Посторонний. Вон помогайте пенсионерам, например! Волонтёрами устройтесь!
Курыгина. Или... (Повторяет предложение.)
Анархист. Я работаю, а вы обвиняете меня в том, что у меня жопа к стулу приросла!
Курыгина. Я тебя не обвиняю, но давайте (повторяет предложение). Я, кстати, обвиняю другого человека!
На сцене появляется упомянутый человек, марксист.
Марксист. Я занят делом! Я учусь!
Курыгина. Я тоже учусь!
Марксист. У меня самообразование!
Анархист. Подтверждаю, я слышал от него самые дельные вещи!
Курыгина. Моя учёба не мешает мне страдать от осознания того, что я не делаю ничего практического! Кстати, есть предложение! (Повторяет предложение.)
Анархист. Я разочаровался в акционизме пяти человек! Надо налаживать горизонтальные связи!
Курыгина. Вода камень точит! С миру по нитке -- голому рубашка! (Повторяет предложение.)
Анархист. Нужно найти организации, с которыми можно солидаризироваться! (Расписывает мечты о солидаризации и совместных собраниях.)
Курыгина повторяет предложение максимально развёрнуто, простынёй на несколько сообщений.
Анархист. Хм... Тебе хватит одного человека? Когда? Пойдёмте же!
Марксист. Где это находится? Слишком далеко! Я не поеду!
Курыгина. Я предлагаю это уже месяц, почему вы заметили только тогда, когда я начала писать об этом в каждом сообщении?
Марксист. Я вижу только то, что мне интересно!
Конец первого действия.
очки, я

День седьмой. Из режиссёров в прапорщики и обратно

Снимали вечерние лесные сцены (да, опять), надеюсь, это больше не повторится, и мы уже куда-то продвинемся.
Все традиционно опаздывали, я по меньшей мере полчаса стояла, отмахиваясь от обитающих на остановке насекомых. Около 20 часов подъехали Александры в количестве двух штук с палаткой, гитарой и зачем-то алкоголем в багажнике.
К тому моменту, как мы пришли в лес и достали палатку, наступили сумерки. А. написал, что уже на месте, заблудился и чтобы мы разговаривали громче. О. позвонил и сказал, что идёт с остановки. Мы начали орать разные вещи, в основном про Джигурду и СССР. На наши голоса по короткой крутой дороге пришёл О., а вот исполнителя главной роли пришлось вызывать свистом. Выяснилось, что он нас слышал с самого начала, но попасть на нашу сторону не мог, поскольку дорогу ему преграждал ручей. Кажется, именно в этом ручье он в самый первый раз промочил ноги по сценарию три года назад.
В процессе подготовки места выяснилось, что О. за год забыл песню, поэтому пока все остальные занимались установкой палатки, расстановкой брёвен и сбором дров, он учил слова "Листопада" с гитарой Александра и налобным фонариком. Попросила его не слишком подделываться под оригинал, а петь, как обычный человек, что он и исполнял раз за разом, сидя на бревне у импровизированного столика.
- Что это за херня? Туристы такое не поют! - вознегодовал А.
Я объясняю:
- Так в этом и суть! Это артхаус! У меня даже в сценарии написано, что поют песню, мало предназначенную для похода! {Вообще там написано: "поют что-то, не вполне уместное и для гитары мало предназначенное", но выяснилось, что и для гитары в самый раз, и по сюжету - вполне уместно; кто мог подумать, что Союз Композиторов так точно ляжет в модифицированную мной байку и закольцует эту сцену со сценой убийства энтузиаста! - во всяком случае, я не думала об этом, когда выбирала именно эту песню, это произошло скорее подсознательно.}
Наконец палатка поставлена, брёвна тоже, место для костра - передвинуто с расчётом на сидящих людей (и ещё раз передвинуто), костёр разжигается, я пытаюсь объяснить, что надо делать, Александр Второй предлагает О. играть какие-то совершенно посторонние песни. О. с удовольствием работает музыкальным автоматом, но потом спохватывается, что надо учить слова. Изначальное расположение действующих лиц ему не нравится, поэтому я отхожу от раскадровки в моей голове и разрешаю всем поменяться местами, дабы не сидеть в дыму костра. В этой связи обсуждают вейперов: "Я у себя в классе такого не позволяю", - делится Александр Второй. Слово за слово, выясняется, что он работает учителем информатики. Также он постоянно высказывает различные соображения относительно оставленного в машине бухла и вещей, которые необходимо добавить в фильм, поэтому я радуюсь его скорому уходу. Кажется, мне даже в ультимативной форме пришлось заявить, что мы прекращаем цитировать Светлану Баскову и снимаем нормально, и начало получаться - вроде - и правда нормально.
В каком-то перерыве, вызванном моей сменой объектива, А. спросил Александра:
- Ты тоже учитель, что ли?
- Репетитор!
- Куда я попал, один - учитель информатики, другой - музыки, может, тоже в учителя пойти... истории...
В следующий перерыв:
- Ща я флешку сменю...
- На что ты её сменишь? На диск?
Услышав, что у меня с собой две флешки (а также два аккумулятора от телефона, два аккумулятора от фотоаппарата...), Александр высказал своё мнение:
- В армии Изабель была бы прапорщиком!
- Не, прапорщик же всё ворует и продаёт.
- Ну.
«Для увеличения хронометража» фантазировали на камеру о съеденной О. картошке (воспользовавшись его состоянием перманентной импровизации на гитаре).
«Он закурит, глядя на лунууу!» - ближе к полуночи полная луна окончательно и бесповоротно выглянула из-за деревьев и ярко осветила мусорную яму на краю поляны. Мы закончили дублями, повторяющими прошлогодние, и решили расходиться.
- Мы сожжём кеды?
- Нет, я их продам на аукционе.
очки, я

День шестой. А как же Тарковский?

Сегодня снимали (и сняли-таки полностью!) целых две сцены: третью и восьмую, заключительную. Поскольку подготавливать место съёмок заранее, как показывает практика, нерационально по причине возможности возникновения отдыхающих, я решила сделать это в тот же день и предложила Александру как энтузиасту не только по роли, но и по жизни, приехать в 11, то есть на час раньше остальных (хотя об этом факте он не знал). Уже при встрече я объяснила ему, что нашей первоочередной задачей на текущий час являются выбор места и выкапывание ямы, и он радостно согласился с данной перспективой. На середине пути к входу в лес он вдруг вспоминает: «Мы до сих пор не цитировали "Зелёного слоника"!» Успокаиваю его, что ещё рано.
Пару минут бродим по каким-то зарослям, Александр предлагает пойти на старое место, – то, которое мы в прошлый раз готовили к съёмкам ночной сцены, но в день собственно съёмок вынужденно уступили местным мангалоидам. Я соглашаюсь. Там мы помимо очередного мангала находим ровное незатоптанное место, достаточно окружённое кустами, деревьями и травой, чтобы быть похожим на лесную поляну; я даю Александру экспроприированную у упоминавшегося в предыдущих постах реконструктора сапёрную лопатку, и тот говорит, что будет копать ростовой окоп. «Ты снимай, а то вдруг я ещё какую-нибудь эпическую фразу скажу!» Я убеждаю остановиться на небольшой яме под размер кед. Кеды на всякий случай он взял свои, и мы тестово и неторжественно хороним их в пакете. Времени ещё много, и я хочу услышать исполнение текста. В процессе возникает небольшая накладка: товарищ почему-то распечатал не всю речь. Сначала я достаю сценарий, но Александр протестует: «А как же Тарковский?! А как же не показывать актёрам сценарий?!» Для этой сцены у меня был припасён реквизит в виде распечатанных листов манускрипта Войнича, на обратной стороне одного из которых рукой ещё предыдущего исполнителя роли энтузиаста был написан текст надгробной речи. Были сомнения в распознающей способности Александра, однако ему удалось разобрать почерк своего предшественника, и дальше он репетировал текст уже по, можно сказать, оригиналу.
Тем временем уже почти 12, и я иду встречать остальных. Встречаю, правда, одного только А. {Съёмки были перенесены на 12 именно с его подачи, потому что во второй половине дня он был занят.} Звоню О., – он не отвечает. Пишу смс. В 12:34 получаю ответ: «Я еду. Сорян, накладочка вышла». Через 10 минут пишет, что ему требуется ещё «минут 20». Ждём, но в 13 его всё ещё нет.
– Ну, О. сказал в 13:30, значит, в 13:30, первое слово дороже второго.
О. звонит и говорит, что едет по Бекетова на 51 автобусе, А. в свете этой информации идёт в ларёк за шаурмой («шаурма в лаваше – руки в анаше»). Сидим и вспоминаем тех, кто сотрудничал с нами раньше:
– А был ещё какой-то, я его на Автозавод отвозил…
– Его тоже Сашей звали. Оператор.
– Вот видишь, сколько ненужных людей сразу отвалилось, когда ты камеру купила! А то вози их потом на Автозавод…
В 13:41 О. говорит, что подъезжает. Мы верим и вглядываемся в 51-е автобусы. Их проезжает целых два, но выходят лишь какие-то бабушки. О. появляется совершенно неожиданно и непонятно откуда: видимо, ехал с другой стороны.
По дороге А. внезапно узнаёт название фильма и сильно удивляется: оказывается, Александр в прошлый раз постоянно его повторял, и А. подумал, что тот какой-то сектант.
Во время первого прочтения текста его подстерегает ещё одно удивление:
– Меня Георгий, что ли, зовут?
– По сценарию – да.
– А меня как зовут? – интересуется Александр.
– А я помню, что ли? – По правде говоря, у всех героев имена были только в самой ранней версии сценария, ещё до версии 1.0. В версию 2.0 перешёл только Жора.
Заставляю Александра читать текст снова и снова, снимаю с разных ракурсов, как О. позёвывает и глядит на часы (тут есть потенциал для киноляпа, поскольку часы были не его, а тоже Александра). А. прекрасно справляется со своей ролью, хотя, возможно, это его обычное выражение лица. Почему-то думала, что речь будет звучать смешнее. После статичных планов снимаю динамические: то поворот камеры от одного актёра к другому, то фокусировка на лежащих в яме кедах. Наконец решаю, что с А. достаточно, и можно отпустить его по делам.
Начинаем следующую сцену. Александр закапывает кеды, матерясь, и снова откапывает, уже на камеру, приговаривая прописанную реплику:
– И по почте ему отправим!
– Посылкой?! – спрашивает О. с такой степенью удивления, будто ему никогда ранее не приходило в голову, что отправка посылок встречается не только в художественной литературе времён СССР, но являет собой реально существующую и до сих пор предоставляющуюся услугу.
– Ну да! – от неожиданности не менее удивлённо отвечает Александр. Подобная непосредственность так меня смешит, что я прошу актёров сделать ещё пару дублей с «ну да», причём «ну да» и «посылкой» говорят уже оба, периодически меняясь. Под конец снимаю отдельно откапывание кед крупным планом. Александр на полном серьёзе говорит, что по сравнению с другими современными российскими режиссёрами я – второй Тарковский. Или вторая. Вообще Тарковский сегодня в кои-то веки упоминался чаще Светланы Басковой.
Выходим – окрылённые надеждой, что доснимем в этом году.